После очередных контактов американских представителей с Москвой и Киевом вновь возникает соблазн говорить о «мирном плане», «заморозке» или хотя бы о начале деэскалации. Однако это ложная рамка. То, что мы наблюдаем сегодня, — это не процесс завершения российско-украинской войны и даже не подготовка к ее заморозке. Это отдельный, параллельный политический процесс, в котором каждая из сторон преследует свои цели.
Трехсторонняя встреча теоретически может состояться. Не исключено и секторальное перемирие — например, на море. Но даже если удастся договориться о чем-то подобном, это будет лишь фиксация определенного паритета на одном из этапов войны. Не более того. Это не будет означать, что война близится к завершению, равно как и не повлечет за собой автоматического обострения. Это просто параллельный сюжет, которому не стоит приписывать смысл, которого у него пока нет.
Для России главная ценность этого трека — не мир, а управление самим переговорным процессом. Москве важно, чтобы переговорный формат просто существовал. Он позволяет демонстрировать Вашингтону, что «мы ведем диалог», поддерживать прямой канал связи с Дональдом Трампом, затягивать время, пытаться отсрочить введение новых санкций и одновременно перекладывать ответственность за отсутствие результатов на Украину и Европу.
Россия пытается изменить саму рамку восприятия войны
Есть и более глубокая цель. Россия пытается изменить саму рамку восприятия войны: перевести её из категории «преступление — преступник — жертва» в категорию «конфликт сторон, которым просто нужно договориться». Как только Путин превращается из международного преступника в «сторону переговорного процесса», автоматически возникает вопрос: зачем ужесточать санкции, если нужно дать шанс дипломатии? Что еще предложить России? В чем Украине уступить, чтобы «не сорвать переговоры»? Именно так постепенно стирается причинно-следственная связь между агрессором и жертвой.
При этом Россия не собирается прекращать военное давление. Напротив, ракеты, дроны, удары по энергетике, гражданской и экономической инфраструктуре — всё это часть той же переговорной стратегии. Логика проста: ухудшить положение Украины, повысить цену продолжения сопротивления и уже затем попытаться конвертировать военное давление в политические уступки.
Это дипломатия принуждения, а не дипломатия компромисса. Формула Москвы звучит не как «давайте найдем взаимоприемлемое решение», а как «примите наши требования, иначе война продолжится».
Именно поэтому разговоры о «заморозке» сегодня в значительной степени искусственны. У Украины нет на столе реального варианта замороженного конфликта, который она могла бы принять или отклонить. Россия такого варианта нам не предлагает. Она предлагает уступки в обмен не на мир и даже не на прекращение войны, а на начало разговора о том, можно ли когда-нибудь завершить войну. Это принципиально иная вещь.
История знает опасные примеры такой логики. Перед Третьей Пунической войной Рим потребовал от Карфагена сложить оружие, фактически обещая мир. Карфаген согласился, после чего получил новое требование — покинуть город, который подлежал разрушению. Когда стало ясно, что уступки не ведут к миру, было уже поздно. Это не прямая историческая аналогия, но очень точное напоминание: уступка без гарантий не исчерпывает ультиматум, она может лишь открыть путь к следующему.
То же самое касается и Украины. Если агрессор не вынужден идти на переговоры как на альтернативу катастрофически худшему для себя сценарию, сам факт переговоров почти неизбежно создает асимметрию в пользу агрессора. От жертвы требуют компромиссов, ограничивая ее право на самооборону, тогда как агрессор ничем не рискует. Россия сегодня по-прежнему считает, что может повышать ставки. Она готова зайти так далеко, насколько позволят ее ресурсы, и добровольно останавливаться не собирается.
Поэтому настоящая «точка заморозки» может возникнуть лишь тогда, когда Россия сама будет вынуждена ее искать — из-за истощения, утраты возможностей и страха перед гораздо более худшим продолжением. Пока что мы в этой точке не находимся. Более того, даже предыдущие моменты, когда теоретически могло бы открыться окно для паузы, для Москвы стали бы лишь передышкой перед новой фазой войны.
Именно поэтому рассчитывать на то, что достаточно найти правильную дипломатическую формулу и стороны просто разойдутся, — опасная иллюзия. Россия остановится не тогда, когда ей красиво предложат компромисс, а когда начнет «сыпаться» и цена продолжения войны станет для нее выше цены отступления.
Что же тогда нужно Соединенным Штатам? У посредника тоже есть свой интерес. Для Трампа важно продемонстрировать хоть какой-то результат, который можно выгодно «продать» с политической точки зрения. Это не обязательно должно быть завершение войны. Речь может идти о встрече, секторальной договоренности, частичном прекращении ударов или просто о демонстрации того, что именно Вашингтон остается главной переговорной площадкой. Поэтому активность США может то возрастать, то снижаться в зависимости от внутриполитической конъюнктуры и других внешнеполитических событий.
Для Украины эти переговоры — вынужденная мера. И не потому, что они предлагают нам готовую модель справедливого мира, гарантии безопасности или наказание военных преступников. Напротив, при нынешней конфигурации они с самого начала нам невыгодны, поскольку подталкивают к разговору о компромиссах с агрессором еще до того, как того принудят реально что-то уступить.
Однако это не означает, что Украина должна просто выйти из процесса. Мы сохраняем критическую зависимость от американской поддержки, и резкий разрыв с Вашингтоном может измеряться не политическими рейтингами, а человеческими жизнями. Поэтому Украина вынуждена играть в эту игру, параллельно используя сам переговорный трек в собственных интересах.
И это уже происходит. Встречи с американской стороной — это возможность говорить не только об абстрактном «мире», но и о ракетах для Patriot, усилении ПВО, военной помощи, санкциях против России, энергетике, поставках и долгосрочном сотрудничестве. Повестка дня последних контактов как раз выходила далеко за рамки собственно переговоров с Россией.
Иными словами, если переговорный процесс нам навязан, мы можем попытаться превратить его из инструмента давления на Украину в канал усиления Украины.
Именно так и стоит смотреть на то, что будет происходить дальше. Не ждать от каждого визита «исторического прорыва» и не объявлять каждую встречу предвестником заморозки. Этот трек пока существует отдельно от вопроса о справедливом мире.
России он нужен, чтобы выигрывать время, снимать с себя клеймо агрессора и торговаться под прикрытием войны. США — чтобы сохранять роль посредника и демонстрировать результат. Украине — чтобы не потерять поддержку и одновременно извлечь из процесса максимум практической пользы для собственной обороноспособности.
Мир наступит не тогда, когда стороны будут чаще садиться за стол переговоров. Он наступит тогда, когда для России продолжение войны станет худшим сценарием, чем ее прекращение. До этого момента переговоры будут оставаться не путем к миру, а еще одним фронтом этой войны.