О звонке из Варшавы другу в Киев во время обстрела
Звоню Виталию в Киев и слышу уставший голос. А какой еще он должен быть? Мне кажется, будто я дозвонился в потусторонний мир
Публикуется с разрешения редакции. Впервые опубликовано на Sestry Шлях додому
Труднее всего начать. Как спросить: «Как дела?», чтобы это не прозвучало нелепо? Как спросить, зная, что россияне каждую ночь бьют по спящему/неспящему Киеву всем, что имеют, со все большей яростью? Как спросить: «Как ты, Виталий, все ли у тебя в порядке?»
Существуют ли вообще подходящие слова, когда ты знаешь, какой ад там происходит, когда видишь и слышишь, как Украина зовет на помощь еще один год, месяц, день, ночь? Когда ты наблюдаешь, как западный мир — и даже твоя собственная страна, в которой ты живешь в безопасности, — рассчитывает, помогать ли, сколько, за сколько, и сколько можно заработать на восстановлении, а сколько потерять в опросах.
Я здесь, он там. Бремя, которое всегда со мной, это бессилие. Чего-чего, а его у меня достаточно.
Много раз в день я слежу за новостями, смотрю ужасные фотографии из Украины. Эта страна и ее люди по многим причинам стали мне близкими — как семья, друзья, коллеги, просто так. Я знаю их имена, фамилии, лица, знаю, кто они, чем занимаются, как выглядят их квартиры. Я знаю их близких: жен, мужей, детей. Каждый раз, когда до меня доходит сообщение об очередном нападении, очередное ужасное сообщение о количестве дронов, которые Путин отправил ночью на Киев, Львов, Одессу и куда только пожелал, названия перестают быть незнакомыми звуками. Они становятся именами моих близких.
Смотри, Юрка, как у меня дела
В безопасности, за сотни километров от их ежедневного ада, страха, страданий, усталости и истощения, я проверяю их статус в мессенджерах. Если он зеленый/активный, это значит, что они живы. Ну, скорее всего — живы.
Одним из тех, чей зеленый статус в мессенджере я всегда проверяю, является Виталий. Главный редактор, издатель, руководитель сервиса NV.ua, Новые Голоса — портал, журнал, радиостанция. Это важное и прекрасно сделанное СМИ. Я до сих пор удивляюсь, как они это делают: укрытие под редакцией, вокруг здания какие-то окопы, генераторы, 40 журналистов из команды в 200 человек — на фронте.
Если журналистика ищет путь, миссию, смысл, то пусть спросит их: они знают, зачем они журналисты.
Самые важные знакомства и дружбы случаются сами, непреднамеренно, вне нашего выбора. И некоторые из них становятся близкими, независимо от разделяющих вас километров. Как бывает, что самые близкие физически становятся чужими. Как бывает, что некоторые становятся близкими на мгновение — и исчезают. Это как волна: приходит и уходит, естественный ритм.
Где-то когда-то я прочитал, что на войне чаще, чем в мирное время, мы встречаем необыкновенных людей. Что война, хотя и является злом, иногда проявляет в нас лучшее — и худшее. Это не удивительно, но каждый раз эта правда поражает меня с новой силой
В мире, где слова так мало значат, я стараюсь хотя бы для себя сохранить их вес, значение, границы, форму и направление. Одним из таких слов, находящихся под особой защитой, является «дружба». Друзья, дружить. Все формы, падежи, границы — прилагательное, глагол, существительное.
Уже некоторое время мы обмениваемся текстами, разговариваем на разные темы, об общих идеях. По обе стороны границы двух миров — ночные разговоры о текстах, авторах, проклятых польско-украинских страхах и гневе, о спасении упущенных шансов. Такие себе польско-украинские чаты, в основном ночные.
Сейчас, кажется, без пятнадцати минут полночь по киевскому времени. Вижу, что Виталий что-то пишет в чате. Все, что я могу сделать в этот момент, это поговорить с ним. А точнее, попытаться.
Я звоню и задаю этот дурацкий вопрос: «Как ты?». А это еще один день, когда шахеды прилетают из Москвы целыми стаями. Киев не знает покоя пятую или шестую ночь подряд. Люди чудом спят по три часа, ночь в ночь, а утром те, кто выжил, идут на работу, в школу, больницу, в ведомства. Город должен жить, поэтому он и живет. Неизвестно, ударят ли сегодня снова дроны. И как близко к твоему дому. И сколько людей из-за них снова погибнет.
— Как дела? Что тут рассказывать, сейчас покажу, жди.
Виталий включает камеру и выходит на балкон из своей спальни в киевской многоэтажке:
— Смотри, Юрка, как у меня дела.
На маленьком экране смартфона ночь освещают взрывы, слышен вой сирен, виден дым. Недалеко.
— И так, — говорит Виталий, — каждый день. Но подожди еще, — он проходит по спальне, и я вижу на экране мебель, какие-то картины, цветы, а через мгновение за стеной, в коридоре, на полу, как в подземном хранилище, какие-то силуэты, меньше и больше, завернутые в спальные мешки. Вокруг — бутылки с водой, которые кажутся игрушками.
— Это моя жена и дети. Они так спят, потому что если что-то взорвется, то две стены их спасут.
И что ты можешь сказать после того, что увидел? Над головой твоей семьи в это время — спокойное ночное небо Варшавы, и только легкий дождь нарушает тишину.
Жизнь не сдается
На следующий вечер, чуть позже 22:00, вижу, что Виталий что-то отправляет в чат, и вот — одна за другой появляются фотографии. Это фотографии с его прогулки по городу после обстрела, изображение спокойного города, большого пляжа у реки, людей, которые играют в футбол. Кто-то на скамейке бренчит на гитаре, — наверное, тоскливую мелодию. А вот — освещенный мост, очертания зданий, влюбленная пара, обнимаясь, смотрит перед собой. И тишина. Удивительная тишина и покой.
Jerzy Wojcik: Это Киев?
Vitaly Sych: Да, сейчас у меня на Оболони. После тяжелой ночи все живут полной жизнью.