Читайте NV в Google
Почему нам кажется, что любое внутриполитическое противостояние не приведет к краху государственности
NV публикует отрывок книги Павла Казарина «Дикий Запад Восточной Европы»
Существует теория «предубеждения выживания». Ее идея заключается в том, что нельзя делать выводы на основании опыта победителей. Если хотите узнать правду — спросите побежденных.
Например, мы судим о доброте дельфинов, опираясь на опыт тех людей, которых эти животные спасли от утопления, вытолкав к берегу. И не учитываем опыт тех, кого дельфины толкали в обратную сторону.
Эта же теория работает во взаимоотношениях украинцев с государством.
Для иллюстрации: в российском коллективном бессознательном «власть» и «государство» — неразделимы. Они — плоть от плоти друг друга, и подобны змее, кусающей свой хвост. А потому смена власти для российского обывателя соизмерима с атакой на государство.
В России голосование за действующего президента — это голосование за государственный статус-кво. Это голосование за государственное устройство и депозитную ставку, за флаг и инфраструктуру. Любое предложение что-либо изменить пугает российского обывателя. Потому что в его представлении начать могут с ревизии коррупционных схем, а закончить — пересмотром ядерного статуса.
Травма 1991-го настолько велика, что в России сама идея «перемен» оказалась дискредитирована. И Владимир Путин в этом смысле — воплощение именно той «стабильности», которая позволяет прятаться от ответственности. Не надо ничего менять. Не надо ничего переделывать. «Им виднее».
В России сама идея «перемен» оказалась дискредитирована
А в Украине все ровно наоборот. В отечественном бессознательном «власть» и «государственность» разведены на разные края спектра. И для украинского обывателя нет ничего более крамольного, чем призывы «не расшатывать лодку».
Именно решимость идти до последнего сделала возможным Майдан. Властный призыв «астанавицца» никак не повлиял на события. Потому что для обывателя идея свержения власти не содержала никакой связи с возможной угрозой для государственности. В конце концов, улица победила. Впрочем, справедливости ради стоит отметить, что украинские институты — при всей их слабости и аморфности — тоже выстояли.
В результате оба Майдана создали у нас тот же эффект «упреждения выживания». Нам кажется, что любое внутриполитическое противостояние не приведет к краху государственности. Мы привыкли, что любые потрясения не грозят хаосом. Опыт столетней давности слишком далеко — и мы даже не пытаемся делать из него какие-то выводы. А потому не чувствуем границ допустимого в битве за «светлое будущее».
Украинский обыватель убежден, что в борьбе с властью все средства пригодны. Включая те, которые угрожают самому телу украинской государственности. А потому в борьбе с президентом под ударом оказывается и институт президентства. В борьбе с парламентом — институт парламента. И далее по списку.
Украина любит противопоставлять себя России. В частности — в готовности менять реальность, не считаясь с издержками. Если уж у них — тотальный застой, то у нас — тотальная вольница. Мы слишком увлеклись крайностями, забыв о том, что правильная модель — это не обязательно та, что на противоположном полюсе от российской.
Те страны, с которыми Украина стремится уподобиться, давно поняли, что власть и государство — разведены. И потому смена первой не оборачивается угрозами для второй. В то же время, в отличие от нас, в битве за власть они не готовы ставить под удар институты. Просто потому, что эти институты — при всем их несовершенстве — не имеют альтернатив.
Нам кажется, что в нашей борьбе за будущее мы рискуем только недостатками. Что преимущества относительно комфортного быта — это константа, которая никуда не денется. Что вода не перестанет течь из крана, поезда так же будут ездить, а товары из магазинов не исчезнут. И забываем о том, что все это возможно лишь потому, что институциональная Украина продолжает существовать.
Мемуары столетней давности отрезвляют. То, во что превращается страна без государства, — это Сомали. Когда оружие служит социальным лифтом, а единственный возможный институт — это институт насилия.
В одном из фантастических романов пилотам самолета было запрещено играть в симуляторы. Потому что симулятор дарил иллюзию, будто любую ошибку можно переиграть. Стоит только вернуться к последнему сохраненному моменту. Иногда кажется, что мы поверили в свою способность переиграть любую ошибку.
В этом смысле мы похожи на людей, которые разбирают боевые снаряды на металлолом. «Тридцать лет так делаем, и ничего». Проблема только в том, что в случае ошибки — о ней просто некому будет рассказать.