«Иногда для установления доверия нужно несколько лет». Интервью с психологом Третьего армейского корпуса

Заместитель командира роты по психологической поддержке персонала (ППП) Третьего армейского корпуса Совеня (Богдана Трачук) — офицер, которая имеет опыт работы с критическими состояниями в военных условиях и знает все о психическом здоровье в контексте войны.

В интервью NV Богдана Трачук рассказывает, с какими запросами к ней чаще всего обращаются военные, что влияет на уровень доверия к психологу в армии, и почему поддержка семей и близких важна для психологического благополучия бойца.

— Расскажите о себе: с чего начали свой путь в армии? Когда это произошло?

— Я училась на военного психолога в Национальной академии сухопутных войск и получила офицерское звание. Поэтому в начале полномасштабного вторжения как психолог чувствовала, что мои знания могут быть полезными именно там. Также мне звонили из военкомата и говорили, что психологов очень не хватает, агитировали меня идти. Они хотели, чтобы я шла в ТРО.

Я съездила в одно подразделение территориальной обороны, но после того приняла решение, что если уж идти, то в сильное, хорошо подготовленное подразделение, которое выполняет важные задачи. И выбрала в то время ССО Азов в Киеве — позже 3-я отдельная штурмовая бригада.

— Соответствовало ли то, что вы увидели там, вашим ожиданиям от этой работы?

— Да, особенно по сравнению с тем, что я увидела, когда побывала в упомянутом подразделении ТРО. Ведь там меня, в первую очередь, разочаровало полное отсутствие женщин. Я одна зашла, на меня все начали смотреть, бойцы выкрикивали в коридоре, мол, зайдешь потом ко мне на собеседование. Какое-то такое отношение сразу было, что я испугалась, как мне вообще с таким подразделением ехать на боевое задание. А когда я приехала в Киев в тогдашний ССО Азов, все совсем по-другому было, на высшем уровне.

— Часто ли вы видите, что военные относятся скептически, с недоверием к деятельности психологов, ставят под сомнение их эффективность?

— Да, и за это время отношение изменилось сильно. В начале оно и в самом деле было несколько скептическим. Видимо, это связано с тем, что в военной среде долгое время не было культуры обращения к психологам. Многие привыкли самостоятельно справляться со своими проблемами. Поэтому военные считали, что обращение к психологу — это проявление слабости.

Но постепенно это меняется. Все больше военных понимают, что психологическая поддержка — это такой же элемент боевой готовности, как и физическая или медицинская подготовка. Но, конечно, это все нужно было долго объяснять — даже элементарные вещи, например, о том, что психолог работает со здоровыми людьми, а не с «больными», с «отклонениями». Нужно было все время находиться с бойцами рядом.

Пожалуй, я заслужила уважение от бойцов, в том числе, и потому, что изначально везде была с ними, выполняла не только то, что непосредственно входит в мои обязанности. Когда нужно было, делала им целый день бутерброды, чаи, обеспечивала их базовые потребности. Я активно включалась в волонтерскую деятельность, организовывала сборы, закупала машины, сотрудничала с различными волонтерскими организациями. Так они понимали, это будут не просто какие-то тестирования, а что мне важно, чтобы их базовые потребности были обеспечены, и только потом мы переходим к более глубокому взаимодействию.

— А что еще, кроме уже перечисленного, помогает изменить отношение к работе психолога в армии?

— Конечно, лучше всего работает практика. Когда кому-то одному это помогло, он рассказал другим. То, что побратим советует, для них является большим авторитетом. Когда военные видят реальный результат, чувствуют, что после разговора становится легче, что можно найти решение в сложной ситуации, их доверие растет.

Также важно не навязывать свою помощь, а просто быть рядом, показывать, что психолог — это союзник, а не контролирующий орган, который осудит, не поддерживает какие-то решения. Иногда для установления доверия может понадобиться несколько разговоров, а иногда — несколько лет. В течение этого времени важно находиться где-то рядом.

— У вас бывали ситуации, когда на это ушло несколько лет?

— Да, у меня бывали такие ситуации. Я помню, в начале некоторые бойцы говорили, что они вообще в это не верят, и не понимают, для чего нужны психологи. Сейчас все совсем по-другому: они говорят, что это — важно, это — хорошо. В ВСУ психологов становится больше, психологическая служба развивается.

— Что для вас самое сложное, и, наоборот, самое легкое в этой работе?

— Самое сложное — видеть все те испытания, через которые проходят военные, понимать масштабы потерь, боли. Самым легким было найти общий язык с военными. Когда люди чувствуют твою искренность и уважение, тогда очень быстро устанавливается контакт.

Фото: Фото предоставлено пресс-службой Третьего армейского корпуса

— С какими запросами вы чаще всего работаете?

— Видимо, это конфликты в семьях, например, когда военные замыкаются в себе и поэтому не могут найти общий язык с любимыми. Часто это в результате приводит к разводам. Также это такие запросы как бессонница, ночные кошмары, физические сбои организма как следствие стрессов, истощения, работы в сложных условиях.

— В интервью, которое вышло недавно на сайте NV, военный омбудсмен Ольга Решетилова рассказывала, в частности, о важной роли, которую играют в жизни военных их семьи и о влиянии семей. Как часто к вам обращаются с запросами, которые касаются именно отношений военного с семьей? Что это за вопросы и удается ли их эффективно решить?

— С сентября 2025 года во время ежемесячного опроса личного состава бригады для оценки условий службы оценивается качество отношений бойцов с семьями и партнерами. Из рассказов коллег мне известно, что военнослужащие всех без исключения подразделений: пехотных, беспилотных систем, танковых, управления этот показатель оценивают как критический или неудовлетворительный. Такое положение вещей иллюстрирует, например, резкий рост количества разводов с начала полномасштабного вторжения. То есть эта проблема не является сформировавшейся только в 2025-м. По нашим наблюдениям, она была заметна и в 2023, и в 2022 годах.

Насколько мне известно, в армиях стран НАТО коммуникацию семей с военнослужащими поддерживает их командир. Причем, делает он это периодически. В нашем случае, к сожалению, такой практики нет. Командиры обычно общаются с родными бойцов уже когда что-то произошло, например, когда с военным нет связи. Часто в таких случаях жены, партнерши сами первыми обращаются к командиру, инициируя разговор.

Сейчас наши психологи проводят активную работу в подразделениях, чтобы научить командование поддерживать связь с близкими бойцов. Это одна из обязательных тем, на которые психологи в подразделениях всего корпуса общаются с личным составом.

К сожалению, немногие военные обращаются с этой проблемой к психологу. Бывает так, что обращаются, уже когда развелись. Но если обращаются до развода, чаще всего эта работа оказывается эффективной для них и их партнерш.

Начальник нашей психологической службы, Монах, который работает с такими семьями, подсчитал, что за последние несколько месяцев он спас от разводов около 10 семей. Кроме этого, наша бригада начала сотрудничество с украинской общественной организацией Женская сила. Со дня на день корпус ожидает печатные материалы от них о том, как коммуницировать с родными и близкими, каким образом избежать конфликтов и дистанцирования от родных. Эти материалы будут распространены по подразделениям.

— Как часто вы коммуницируете с семьями военных и по какому поводу?

— Чаще всего, конечно, приходится общаться с семьями погибших или пропавших без вести. Наша бригада инициировала такую практику, чтобы в случаях, когда боец признается пропавшим без вести или погибшим, родственники не только получали извещение из военкомата, но также имели разговор с нами. Мы звоним, рассказываем, как погиб или пропал этот военный, при каких условиях.

Было много героических случаев, о которых мы хотели бы, чтобы семья этого человека знала. На самом деле, это были самые сложные разговоры. Первые несколько раз мне было очень сложно решиться на то, чтобы об этом рассказывать. Особенно, когда военный — единственный ребенок у родителей, когда звонишь маме. Бывало такое, когда двое сыновей было у нас, и мать обоих потеряла. Это очень эмоциональные разговоры, но я понимаю, что им важно это знать, они ждут этого. Им важна поддержка с нашей стороны тоже. Бывали, конечно, случаи, когда родные агрессировали, но мы понимали их поведение, почему так, выслушивали их.

Бывало, когда после гибели военного их родные активно включались в помощь армии, в волонтерство. Благодаря поддержке побратимов сына или мужа им становилось легче. Они чувствовали, что тоже в этом кругу, продолжают его дело.

Помню случай, когда мама погибшего предложила отдать выплаты от государства, которые получает за сына, роте этого бойца. Я, конечно, ее от этого отговаривала, потому что у него осталось двое детей. Мама же сказала, что он называл Тройку своей второй семьей. Этот разговор был очень эмоциональным, до слез.

— Часто ли вам приходится работать с конфликтами, которые возникают между бойцами, или между бойцами и командованием? Как это происходит?

— Конфликты, пожалуй, являются неотъемлемой частью в каждом коллективе. И это — нормально. Главное, чтобы конфликт, который возникает, не перерастал в деструктивную форму взаимодействия между военнослужащими.

У нас все построено на уважении. Но в целом типичными конфликтами, для решения которых ко мне чаще всего обращались военнослужащие, были конфликты между командиром и подчиненным. В психологах они видят нейтральную силу, которая может конструктивно решить проблему, не применяя административный ресурс. У нас сформирована корпоративно-милитарная культура, которая побуждает к решению спорных вопросов путем договоренностей, а не только административным влиянием. В таких ситуациях психолог старается быть не заангажированным и понять две стороны, детально изучить их аргументы.

Фото: Фото предоставлено пресс-службой Третьего армейского корпуса

В большинстве случаев причинами конфликтов является дискомуникация между сторонами, непонимание потребностей друг друга. Именно для того, чтобы не возникало этих конфликтов, часто, после возвращения с боевых задач, мы проводим дебрифинги с бойцами. Командир не может выслушать целую роту людей, их недовольство чем-то, или же наоборот. Поэтому дебрифинги мы проводим, когда они выходят малыми группами. Во время этого бойцы могут высказаться обо всем, что было не так, рассказать о своем недовольстве после боевого выхода. Мы это все записываем. Некоторые вещи можно объяснить бойцам сразу — почему что-то пошло не так. А некоторые — передаешь командиру, соответственно, он потом дает бойцам обратную связь со своей стороны.

Такой подход позволяет избежать потенциальных конфликтов и того, чтобы бойцы обсуждали какие-то проблемы за спинами других, настраивали друг друга против командования из-за того, что что-то пошло не по плану.

— В упомянутом интервью военный омбудсмен также отмечала о планах развивать службу военной медиации для того, чтобы это позволило решать кризисные конфликтные ситуации, недоразумения между военнослужащими на местах. Насколько эффективным, по вашему мнению, мог бы быть такой метод? Готовы ли к этому сами военнослужащие?

— Такой должности как медиатор в Третьем армейском корпусе сейчас нет. Но у нас функционирует Хорунжая служба — ее функциями является формирование смыслов, элементов корпоративной культуры в подразделении, заниматься просвещением собратьев, налаживать внутреннюю коммуникацию.

На базе Хорунжей службы проводятся учения, среди которых — десятидневный курс, где обучают в частности таким дисциплинам как: психология военного лидерства, основы военной психологии, базовые вопросы конфликтологии.

Другой подход, который позволяет нам решать потенциальные конфликты, это масштабирование института военного лидерства и развитие человекоцентрического подхода в управлении с подразделениями. Например, командир-лидер должен способствовать также и личному росту своих подчиненных, поднимать их самооценку, формировать чувство уверенности, сопричастности к команде, побуждать к разумной автономности.

Конечно, проблемы в достаточной подготовке и обученности командного и сержантского состава существуют. Однако в течение прошлого года непосредственно в зоне выполнения боевых задач нам удалось провести несколько тренингов для бойцов. Приятно, что подавляющее большинство экспертов, привлеченных к таким тренингам — это специалисты, которые служат именно в нашей структуре, в Третьем армейском корпусе. Знаю, что такая практика профессиональной подготовки командиров и сержантов у нас будет только расширяться.

Навыки медиации очень полезны и действенны. Бесспорно, конструктивность решения конфликтов без давления на военнослужащих способствует формированию атмосферы в подразделении. В свою очередь, это побуждает личный состав выполнять свои обязанности более эффективно.

— Приходилось ли вам наблюдать ненадлежащее отношение к бойцам, например неуставные дисциплинарные наказания и т. д., со стороны командования, и работать с этой темой как психолог?

— Насколько я знаю, в том числе и через СМИ, в целом в Вооруженных силах такие случаи действительно фиксируются в различных подразделениях. По моему мнению, для этого есть несколько причин. В первую очередь это советское командование, нехватка образованных командиров из-за того, что ВСУ очень быстро масштабируются. Также это слабый институт военного лидерства, отсутствие надлежащих условий для лечения зависимых военнослужащих. А еще — несовместимость взысканий с величиной проступка военнослужащего.

В моей личной практике мне не приходилось сталкиваться с такими случаями, ведь у нас все построено на взаимном уважении друг к другу. Видимо, бойцы боятся подвести свой коллектив.

— Вы упомянули о том, что до сих пор есть командиры с советским воспитанием. Вам приходилось с такими работать?

— У меня не было таких командиров. Наоборот, моими командирами были люди, которые прошли по всем звеньям — от солдата до командира взвода, потом командира роты и командира батальона. Мне очень повезло, что это были именно такие командиры. У нас никогда не было каких-то непонятных приказов, лишней работы. Они наоборот — за эффективность.

— Часто ли видите истощение и усталость у военных? Что можно сделать с этим в условиях, когда отправить военного на отдых, позволить ему взять паузу — просто невозможно?

— Понятно, что пребывание бригады в зоне выполнения боевых задач от 18 месяцев и более без полноценного восстановления на тыловых полигонах будет причиной как физической усталости, так и морально-психологического истощения. Поэтому на каждом уровне организации воинского подразделения сержанты, командиры и специалисты по ментальному здоровью, медицинский персонал — все как-то стараются хоть немного способствовать восстановлению бойцов в районе дислокации подразделений.

Это целый комплекс мероприятий, которые включают и обеспечение пополнения, и огневую поддержку, и работу РЭБ, организацию быта и формирование благоприятной атмосферы в подразделениях. Словом, на психоэмоциональное состояние военнослужащего влияют все без исключения факторы, формирующие служебный и боевой контекст.

Чтобы поддержать психологическое здоровье, мы руководствуемся следующей моделью, которая является стандартом в армиях НАТО, и адаптируется сейчас в ВСУ. Первый уровень — обучение личного состава психологической самопомощи и помощи собратьям по принципу «равный — равному». Также развиваем институт военного лидерства и формируем устойчивую корпоративно-милитарную культуру в подразделениях.

Фото: Фото предоставлено пресс-службой Третьего армейского корпуса

Второй уровень — это индивидуальная и групповая работа военнослужащих, психологов с военнослужащими и прием у психиатра бригады или корпуса. Этот уровень позволяет предупредить до 10−15% потенциальных нежелательных изменений психологического здоровья.

Третий уровень — это восстановление или лечение за пределами дислокаций подразделений. Этот уровень позволяет закрыть остальные потенциальные проблемы с ментальным здоровьем. В большинстве случаев военные могут довольно качественно восстанавливать свое психологическое состояние. Психологи же могут объективно оценить психологическое состояние бойца, дать профессиональные рекомендации по восстановлению, проконтролировать выполнение этих рекомендаций во время психологического сопровождения и привлечь в процесс прямого командира военнослужащего.

Также за пределами дислокации подразделений есть санаторно-лечебные учреждения для восстановления военных. Такое восстановление требует привлечения военных психологов из воинских частей, ослабляя, по моему мнению, команды психологов в районе выполнения боевых задач. В районе дислокаций мы создаем спортивные залы, хабы для бойцов. На базе этих хабов создаются музыкальные коллективы, функционируют библиотеки, можно собраться, чтобы поиграть в настольные игры — кому что больше по душе.

Уже есть несколько хабов там, что бойцы себе создают музыкальные коллективы свои. Есть библиотеки, которые создают, настольные игры могут играть.

— Как влияет на психологическое состояние военных их временное или полноценное возвращение к гражданской жизни? Что дается им в этом труднее всего?

— Возвращение к гражданской жизни — очень непростой процесс, это совсем другой темп жизни, другие ценности, и даже принятие мира после войны изменено. Самое трудное иногда — это чувствовать, что тебя не понимают. Здесь очень важна поддержка семьи, специалистов. Военные ожидают уважения, должного отношения к себе.

На своем примере могу рассказать, что после рождения ребенка столкнулась с тем, что в больнице меня спросили, что такое УБД. Это произошло, когда я спросила, могу ли пройти по УБД с ребенком без очереди. Или же другой пример: все говорят, что есть какие-то льготы военнослужащих. Так, я спросила в больнице, действуют ли какие-то льготы для ребенка, если оба родителя — военные. На это мне ответили, что если бы у ребенка — которому еще нет года — было УБД, тогда льготы работали бы, а так — нет.

Иногда такие вопросы, такие слова шокируют. Я сложно представляю, как это могут выдержать те бойцы, которые вынуждены сидеть в очереди часами, это и так для них сложно. Думаю, если гражданские будут так реагировать, это может привести к большим конфликтам. Гражданские часто спрашивают, как благодарить военных, как к ним говорить, подходить на улице, чтобы выразить какую-то благодарность. Но не могут даже элементарно пропустить военного в очереди или обслужить должным образом в больнице.

— Какими могут быть последствия войны, участия в боевых действиях для психики военных и их семей в долгосрочной перспективе? На что следует обратить внимание уже сейчас, чтобы в будущем эти потенциальные последствия снизить?

— Возможны различные последствия, от посттравматического стрессового расстройства до трудностей с адаптацией в мирной жизни. Но важно понимать, что не все травматические переживания обязательно приводят к расстройствам. Многое зависит от того, получает ли человек поддержку от семьи, от общества, профессиональную помощь.

Также не стоит стричь всех под одну гребенку — мол, у всех будет ПТСР, или все вернутся с войны контуженные. Нет, это не так. Со своей стороны мы можем помочь военному преодолеть это состояние. Поэтому важно уже сейчас развивать системы психологической поддержки для военных и их семей.