Я думал над этим десять лет. В чем виноват интернет

Очевидно, что все девять перечисленных факторов сыграли ту или иную роль в подъёме популизма. Однако популизм — явление многослойное: какие-то причины лучше объясняют отдельные его проявления, другие — почему он ярче выражен в одних странах, чем в других.

К примеру, расовая напряжённость, несомненно, играет важную роль в США, но в Польше — одной из самых этнически однородных стран мира — она не имеет такого значения. Тем не менее, там к власти пришла популистская партия «Право и справедливость» и удерживалась у власти восемь лет.

Давайте рассмотрим слабые стороны объяснений с первого по восьмое.

Причина № 1 — растущее экономическое неравенство — безусловно, сыграла важную роль в том, что избиратели из рабочего класса стали тяготеть к популистским партиям и фигурам вроде Трампа. Однако примерно половина всех американцев проголосовали за Трампа в период, когда уровень занятости и общий экономический рост были относительно высокими. Это был не период депрессии — как в 1933 году, когда Франклин Рузвельт пришёл к власти на фоне безработицы, достигавшей почти 25%.

К этому выводу я пришёл методом исключения

Хотя экономические трудности, вызванные инфляцией, действительно подтолкнули многих американцев проголосовать за Трампа в 2024 году, стоит помнить, что в 1970‑е инфляция была значительно выше и более продолжительной.

Причина № 2 — идея о том, что популизм вызван реакцией белого большинства, придерживающегося нативистских взглядов, — вполне правдоподобна. Хотя такие страны, как Польша и Венгрия, не разделяют сложной расовой истории США, можно утверждать, что страх перед иммиграцией и перед «размыванием» власти доминирующих этнических групп действительно стал мощным стимулом в пользу популизма. Однако даже в Америке расовые страхи — лишь часть картины. Хотя Трампа поддерживают откровенно расистские группы и фигуры вроде Proud Boys или Ника Фуэнтеса, за него также проголосовали многие небелые американцы, включая афроамериканцев, латиноамериканцев и азиатов — и в 2020-м, и в 2024 году. По сути, Трампу удалось то, что раньше удавалось демократам: сформировать многорасовую коалицию рабочего класса.

Причина № 3 — масштабная социологическая сегрегация, при которой демократы стали партией образованных профессионалов, живущих в крупных городах, а избиратели республиканцев — менее образованные и чаще принадлежащие к сельским жителям, — наблюдается во многих странах мира. Но такая «сегрегация» скорее является следствием более глубоких социальных изменений, чем их причиной. Американцы не переезжали в деревню просто потому, что были консерваторами; скорее, различия в условиях жизни между сельскими и городскими районами формировали отличающиеся политические взгляды.

Причина № 4 — уникальные личные качества Дональда Трампа — не вызывает сомнений. У него много подражателей, но немногие из них продемонстрировали такие демагогические способности. Однако созданное им движение MAGA практически полностью захватило одну из двух ведущих партий США — и это не может объясняться только харизмой одного человека. Чтобы стать лоялистом Трампа, многим республиканцам пришлось отказаться от давних убеждений, таких как поддержка свободной торговли и интернационализма — принципов, которые раньше были частью партийной идентичности. То, что они оказались восприимчивы к такому повороту — вот феномен, который действительно требует объяснения.

Причина № 5 — неспособность демократов решить или даже всерьёз заняться проблемами общественного порядка, бездомности, наркозависимости, инфраструктуры и жилья — действительно сыграла важную роль для многих центристских и независимых избирателей. Это также стало важным фактором на местных и региональных выборах, где штаты и города, управляемые демократами, демонстрировали слабые результаты в сфере управления. Но если быть честным, слабое управление со стороны левых политиков — не новая проблема (вспомнить хотя бы Нью-Йорк времён мэров Эйба Бима или Дэвида Динкинса). Можно сказать, что социальные последствия пандемии обострили внимание к этим слабым сторонам, но ведь трампизм появился задолго до 2020 года.

Причины № 6 и № 7 — сильное отторжение культурных тем, ассоциируемых с левыми, таких как DEI (разнообразие, равенство, инклюзия), позитивная дискриминация, политкорректность, политика в отношении ЛГБТК+, иммиграция, а также слабое руководство со стороны демократов — очевидно, взаимосвязаны. Именно политическая недальновидность демократов позволила определять партию через эти культурные вопросы, вместо того чтобы занять чёткие и привлекательные для большинства позиции по экономическим темам.

Однако проблема в том, что подобные культурные вопросы существуют уже довольно давно. Феминизм, а также социальные явления вроде наркозависимости и разрушения семейных структур берут начало ещё в конце 1960-х годов, а политика идентичности впервые появилась в 70-х и 80-х. Эти движения действительно вызывали ответную реакцию и способствовали избранию консервативных президентов вроде Никсона и Рейгана. Но они не вызвали такого яростного отклика, какой мы наблюдаем в 2020-х.

Причина № 8 — человеческая природа — была недавно поднята Биллом Гэлстоном в его новой книге Anger, Fear, Domination: Dark Passions and the Power of Political Speech («Гнев, страх, доминирование: Тёмные страсти и сила политической речи»), которая получила положительную оценку в рецензии Джонатана Рауша. Гэлстон утверждает, что крайняя поляризация и ожесточённая партийность всегда были частью человеческой политики. И напротив, либеральная вежливость, которая насаждалась демократиями в последние десятилетия, — это отклонение, а никак не норма человеческого существования.

Проблема любой теории, объясняющей социальное явление через человеческую природу, заключается в вопросе: «Почему именно сейчас?» Человеческая природа, предположительно, оставалась неизменной на протяжении всей истории — и потому эта теория не объясняет, почему поведение людей стало куда более агрессивным и враждебным в середине 2010-х годов. Если природа человека постоянна, значит, она вступила во взаимодействие с каким-то другим, более временным и исторически обусловленным фактором. Кроме того, Стивен Пинкер и другие утверждали, что человеческое поведение со временем становится менее насильственным — и существует немало эмпирических данных, подтверждающих это. Трудно утверждать, что политический экстремизм последних лет в США хуже других эпизодов общественного распада. Вспомним, к примеру, нацистов.

Любое убедительное объяснение подъёма популизма должно ответить на вопрос о времени: почему популизм распространился так широко и затронул столь много стран именно во втором десятилетии XXI века? Моё собственное недоумение связано с тем, что — по любым объективным меркам — социальные и экономические условия в США и Европе за последнее десятилетие были вполне благополучными. На самом деле, трудно утверждать, что когда-либо в истории они были значительно лучше.

Да, мы пережили крупные финансовые кризисы и неоконченные войны, да, мы сталкивались с инфляцией, растущим экономическим неравенством, выносом производства за границу и потерей рабочих мест, с плохим лидерством и стремительными социальными изменениями. Но в XX веке развитые общества сталкивались со всеми этими проблемами в гораздо более тяжёлых формах — гиперинфляцией, колоссальной безработицей, массовой миграцией, гражданскими волнениями, насилием на внутреннем и международном уровне.

Тем не менее, по мнению современных популистов, ещё никогда не было хуже: преступность, миграция и инфляция якобы полностью вышли из-под контроля и преобразуют общество до неузнаваемости, до такой степени, что, по словам Трампа, «у вас больше не будет страны». Как объяснить политическое движение, основанное на утверждениях, столь оторванных от реальности?

Как я писал в недавней статье, современное популистское движение отличается от прежних форм правой политики тем, что оно определяется не чёткой экономической или политической идеологией, а конспирологическим мышлением. Суть современного популизма заключается в убеждении, что окружающая нас реальность — фальшивка, искусственно сфабрикованная теневыми элитами, управляющими всем из-за кулис.

Конспирологические теории всегда были частью правой политики в США. Но современные теории заговора невероятно абсурдны, как, например, убеждение сторонников QAnon в том, что демократы используют секретные тоннели под Вашингтоном и пьют кровь младенцев. Образованные люди предпочитают критиковать торговую политику Трампа, нежели его связи с Джеффри Эпштейном — и тем не менее, именно эта тема продолжает преследовать Трампа последние несколько месяцев (хотя в этом случае мы действительно имеем дело с реальным заговором, направленным на сокрытие этих связей).

Именно по этой причине я прихожу к выводу, что причина № 9 — распространение интернета и социальных медиа — является тем фактором, который занимает особое место среди остальных и служит ключевым объяснением наших современных трудностей. В широком смысле интернет устранил посредников: традиционные СМИ, издательства, телерадиокомпании, газеты, журналы и другие каналы, через которые раньше распространялась информация. В 1990-х, когда интернет был впервые приватизирован, это воспринималось как великое достижение: каждый мог стать своим собственным издателем и свободно говорить в онлайне всё, что захочет. И именно это люди и начали делать, поскольку все прежние фильтры, контролировавшие качество информации, исчезли. Это одновременно спровоцировало и отразило широкомасштабную утрату доверия к институтам, происходившую в тот период.

Онлайн-пространство стало параллельной вселенной, которая иногда имела связь с реальностью, а иногда существовала совершенно отдельно от неё. Раньше «истину», пусть и несовершенно, но подтверждали такие институты, как научные журналы, традиционные СМИ с журналистскими стандартами ответственности, суды, университеты, исследовательские организации. Теперь же стандартом истины всё чаще становилось число лайков и репостов, которое набрал тот или иной пост.

Крупные технологические платформы, действуя в своих коммерческих интересах, создали экосистему, поощряющую сенсационность и деструктивность. Их алгоритмы рекомендаций, также ориентированные на максимизацию прибыли, направляли пользователей к источникам, которые в прежние времена никто бы всерьёз не воспринял. Кроме того, скорость распространения мемов и низкокачественного контента выросла в разы, как и масштаб охвата: если раньше крупная газета могла достичь тиража, скажем, в миллион читателей в одном регионе, то сегодня отдельный инфлюенсер может обратиться к сотням миллионов людей по всему миру, без привязки к географии.

Наконец, как объясняет Рене ДиРеста в своей книге «Невидимые правители», в самой логике онлайн-публикаций заложена радикализация: инфлюенсеры движимы реакцией аудитории и вынуждены гнаться за сенсациями. Валюта интернета — это внимание, и вы не получите внимания, если будете сдержанны, вдумчивы, информативны и рассудительны.

Ничто так ярко не демонстрирует центральную роль интернета, как распространение антивакцинаторского движения и назначение Роберта Кеннеди-младшего министром здравоохранения в администрации Трампа. Его заявления об опасности вакцинации не просто ложны — они опасны, потому что убеждают родителей не делать детям прививки, которые спасают их жизни.

Сопротивление вакцинации трудно связать с какой-либо цельной консервативной идеологией — напротив, раньше именно консерваторы ценили достижения науки и медицины. Но именно интернет стал средой, в которой возникла и разрослась огромная сеть скептиков по отношению к вакцинам. Даже огромное количество научных исследований не смогло перевесить желание многих людей верить, что в американском обществе действуют злонамеренные силы, навязывающие им вредные решения. И в интернете они находили множество подтверждений своей точки зрения.

ДиРеста приводит пример того, как именно интернет напрямую способствовал распространению конспирологических идей. Казалось бы, нет никаких причин, по которым занимающиеся йогой мамы должны были бы увлекаться QAnon и теорией заговора. Однако на деле всё оказалось иначе: один известный гуру йоги призвал своих последователей искать истину в QAnon. Алгоритм интернет-платформы подхватил эту взаимосвязь и, по сути, «решил», что если этот йога-инфлюенсер интересуется QAnon, то и другим любителям йоги тоже стоит показывать конспирологический контент.

Так именно и работают алгоритмы: они не понимают смысла или контекста, они просто стремятся максимизировать внимание, направляя людей к тому, что оказалось популярным.

Существует и другой тип интернет-контента, который объясняет особенности современной политики, — это видеоигры. Связь между виртуальной культурой и реальным насилием стала особенно очевидной в случае с молодым человеком Тайлером Робинсоном, который, как утверждается, застрелил Чарли Кирка. Робинсон, по всей видимости, был радикализирован в интернете. Он был активным геймером и даже нанёс игровые мемы на гильзы своих пуль. Подобное наблюдалось и у многих участников событий 6 января, которые, по их словам, «приняли красную таблетку» и прозрели: элиты якобы пытаются украсть у Трампа победу на выборах.

И мир видеоигр — это не нишевое увлечение, а глобальная индустрия с предполагаемым годовым доходом в $280−300 млрд.

Таким образом, появление интернета объясняет не только временные рамки (почему популизм вспыхнул именно в 2010-х), но и особую, конспирологическую форму, которую это явление приобрело. Сегодня американская политика — это не просто спор между «красными» и «синими» (республиканцами и демократами — NV) по поводу ценностей или экономических программ. Это конфликт фактической реальности: две стороны спорят даже не о выводах, а о самих фактах — кто на самом деле выиграл выборы 2020 года, безопасны ли вакцины, существует ли заговор.

Обе стороны обитают в совершенно разных информационных пространствах. Каждая из них искренне верит, что участвует в экзистенциальной борьбе за демократию, потому что они исходят из разных представлений о том, что именно этой демократии угрожает.

Разумеется, это не означает, что причины 1−8 не важны или не помогают понять происходящее. Но, на мой взгляд, только появление интернета может объяснить, как стало возможным, что в условиях, когда либеральная демократия достигла небывалого исторического успеха, нам сейчас приходится вести экзистенциальную борьбу за ее выживание.

Текст публикуется с разрешения автора. Впервые напечатано на substack.com

Перевод NV