Тяжелая и темная история двух народов. Как я исследую тему Волыни
Читайте NV в Google
Это тяжелая и темная история двух народов. Я стараюсь показать ее без прикрас — такой, какой она была на самом деле
Колонка создана по интервью Богдана Гудя на Sestry Путь домой. Публикуется с разрешения редакции
В 1995 году я впервые оказался в Варшаве, где вместе с коллегой мы пошли в книжный магазин имени Болеслава Пруса. Там я увидел книги польских авторов об истории, географии, культуре стран всего мира. И осознал, что надо выйти из своего тихого уголка и заняться чем-то более широким. Этим «шире» для меня стали польско-украинские отношения.
В 1997 году барон Франц Горек фон Ботошан, родом из села Лужаны на Буковине, выступил с идеей создать фильм, который бы объединял украинцев и поляков. Так появилось «Тяжелое братство» — рассказ о союзе Юзефа Пилсудского и Симона Петлюры. Его слоганом стало выражение: «тяжелое, но братство». Это подтвердил и Ежи Гедройц, принимавший активное участие в создании фильма.
Однако нас не покидал ключевой вопрос: почему союз Пилсудского и Петлюры не принес ожидаемых результатов? Поэтому режиссер фильма Ежи Любах попросил меня написать обширное вступление к этой теме. Я начал искать материалы и наткнулся на работы французского ученого Даниэля Бовуа. Это был очень вдохновляющий опыт. На основе материалов из книг Бовуа я написал вступление, а впоследствии — книгу «Украинцы и поляки: кто виноват?». Через несколько лет появилась «Гибель Аркадии», в которой, подобно Бовуа, я пришел к выводу, что то, что произошло на Волыни в 1943 году, имеет глубокие исторические корни.
То, что произошло на Волыни в 1943 году, имеет глубокие исторические корни
Я стремился объяснить, почему дошло до этой ужасной волынской резни и кто несет за нее ответственность. С тех пор волей-неволей я перешел к теме, которая стоит мне много усилий, нервов, огорчений и злости — то есть к генезису волынских событий 1943 года.
Профессор Гудь не является тем, кого особенно любят в Польше. Потому что историк, который не повторяет вслед за большинством польских историков тезис о том, что события на Волыни в 1943 году были запланированы, организованы и проведены одной политической силой, то есть ОУН, впоследствии ОУН (Б) и УПА, обречен на критику. Его обвиняют в преуменьшении роли ОУН и УПА, их «отбеливании»
Я вижу выразительное непонимание многих поляков — а иногда даже нежелание понять — многомерность волынских событий 1943 года, прежде всего их генезис и вопрос о том, кто несет главную ответственность за то, что тогда произошло.
Я не согласен с тезисом профессора Гжегожа Мотыги об исключительной, ключевой роли ОУН и УПА и обращаю внимание на более широкий контекст, в частности, на крестьянскую анархию на Волыни. Для польского общественного мнения создается упрощенный образ: якобы Гудь защищает концепцию крестьянского бунта и «не видит» ответственности ОУН и УПА. И это несмотря на то, что вышло уже несколько изданий моих книг, в частности, третье издание работы «Украинцы и поляки на Приднепровье, Волыни и в Восточной Галичине в XIX и первой половине XX века», где есть детальный анализ проблемы. Где около 80−90 процентов использованной литературы и источников — это материалы, происходящие из польской среды. Сначала я пишу свои книги на польском языке, и только потом их переводят на украинский.
Документы, включая отчеты Армии Крайовой, содержатся в архивах — например, в фондах Библиотеки Варшавского университета. Достаточно туда пойти и поработать. Но мало кто из польских историков это делает. Эта ситуация вызывает мое недоумение. Я не знаю ни одного известного польского исследователя, который бы опирался в своих исследованиях на эти материалы.
Постановления Сейма, в которых закрепляются определенные цифры и однозначно возлагается ответственность на украинскую сторону, лишь усиливают «порочный круг». Польские историки находятся в ситуации, из которой не имеют отваги выйти. В конце концов получается тупик — как в исторических дискуссиях, так и в целом в польско-украинских отношениях.
Украинские историки не так активны в этом деле, как поляки. В то же время существует несколько групп с отличными, порой противоположными взглядами. Имеем заметный плюрализм в интерпретации того, что в Украине называют «Волынской трагедией», а в Польше — «Волынской резней».
Стоит подчеркнуть, что определение «Волынская трагедия» не является выдумкой украинских историков. Если обратиться к польской прессе времен Второй мировой войны, то найдем именно такое определение. Мне попала в руки газета «Polska zwycięży« (1943 г.) с передовой статьей под названием: «Роль немцев и большевиков в волынской трагедии».
Существуют также тексты, в которых говорится о польско-украинской войне, в ходе которой украинцы должны были победить поляков. Итак, концепция «второй польско-украинской войны» тоже не является украинским изобретением. Вы наверняка знаете, что автором книги с таким названием является Владимир Вятрович. Он олицетворяет одну из главных групп исследователей, занимающихся проблематикой Волыни 1943 года; к ней относятся, в частности, Иван Патриляк, Николай Посивнич, Владимир Бирчак и др. Это сторонники героической концепции борьбы ОУН-УПА за независимое украинское государство.
Другая группа — это исследователи, чьи позиции в значительной степени совпадают с польскими интерпретациями. Здесь можно вспомнить Игоря Ильюшина, Георгия Касьянова, Андрея Портнова.
Что касается моей собственной перспективы, то я принадлежу к третьей, значительно меньшей группе исследователей, которые пытаются анализировать генезис волынских событий в рамках социальной истории. В этом смысле я являюсь учеником Даниэля Бовуа.
Я пытаюсь показать, как разворачивались эти события, и объяснить, почему волынская резня 1943 года имела признаки не только политические, но и социальные. То есть такие явления случались здесь и раньше, а главной силой польско-украинских конфликтов часто было православное крестьянство.
Как писал профессор Анатоль Каминский, «как ОУН, так и УПА были в смысле и физическом, и ментальном крестьянским движением». Интеллигенции там было очень мало. Поэтому для борьбы с поляками применялись крестьянские методы борьбы. А какие это были методы? Как и в давние времена — вилы, топоры, ножи, лопаты.
Польский историк Иероним Граля метко заметил: «Никто не убивает страшнее обычного крестьянина, у которого есть только дубина и ненавистный сосед».
Это тяжелая и темная история двух народов. Я стараюсь показать ее без прикрас — такой, какой она была на самом деле. Как подчеркивал украинский писатель Богдан Лепкий, «наше село только издалека выглядит милым и спокойным. О селе нельзя писать только хорошо. Но надо говорить искреннюю правду, какой бы черной и страшной она ни была… Нет худшего суда, чем крестьянский, и худшей мести, чем крестьянская».
Именно это я пытаюсь делать — от Январского восстания, через гибель «Аркадии», то есть ликвидацию крупной земельной собственности на Правобережной Украине в 1917—1918 годах, и вплоть до Второй мировой войны, когда — как отмечает Влодзимеж Менджецкий — крестьяне хотели завершить то, чего не смогли раньше — окончательно уничтожить «панский мир». И это было использовано на Волыни как украинскими националистами-самостийниками, так и советами и немцами.
Чтобы действительно понять, что произошло на Волыни и что привело к этим жестоким преступлениям, мне понадобились годы работы. Сейчас я сознательно использую термин «волынские масакры», а не «волынская трагедия» — масакры, которые имели место с обеих сторон. И если даже профессиональному исследователю нужны на это годы, то что уж говорить о детях без исторических знаний, жизненного опыта и понимания контекста событий?
Для людей из центральной, восточной и южной Украины эта тема остается terra incognita — в значительной степени из-за советского наследия и мифов об «освободительном походе» советской армии и «освобождении» украинского народа от власти «польских панов». В такой оптике само явление «Волынской трагедии» теряет смысл.
В Украине существует совсем немногочисленная группа историков, которые пытаются анализировать эту проблематику — и то не всегда систематически. Полного, углубленного понимания не хватает даже в научной среде.
Чтобы построить более-менее целостную картину, нужны годы архивной работы, в частности над польскими документами, воспоминаниями и источниками, а также немецкими и российскими. Этой возможности у украинских историков по разным причинам, к сожалению, нет.
Несмотря на это, в последние годы я вижу определенные изменения. Я говорю об этом значительно чаще, чем раньше: телевидение, YouTube-каналы, многочисленные интервью. Работы очень много — больше, чем когда-либо. И это, несмотря на все, вселяет осторожный оптимизм: заинтересованность темой растет.
Недавно вышла моя книга «От Люблинской унии до волынской резни», переведенная на украинский язык, которая находит много своих читателей. Красноречивой была ее презентация во Львове, в Музее фотографии, который вмещает около 120−140 человек. Пришло почти двести — люди стояли, не хватало места. Подобный интерес я вижу и в меньших городах — в Дрогобыче, Бережанах и других местах, откуда получаю приглашения.
Это показывает, что существует реальная потребность в понимании этой сложной истории. Однако сколько людей прочитают ее до конца и действительно полностью поймут эту проблему? Поэтому, несмотря на растущий интерес, уровень знаний о Волыни 1943 года в Украине, по моему мнению, остается низким.
Зато польское общество очень вовлечено в эту тему. Посмотрите, как это выглядит в польском публичном пространстве, особенно в прессе исторического профиля — «Do Rzeczy», «Sieci» и других изданиях. Почти каждый второй или третий номер так или иначе возвращается к теме Волыни или к «украинским преступлениям против поляков».
В 2023 году мне удалось дать интервью для «Do Rzeczy». Я также общался с «OKO.press». Однако такие публикации — скорее единичные случаи, капля в море. В широком информационном пространстве доминирует другая интерпретация — концепция профессора Гжегожа Мотыги: как заранее запланированная, организованная и проведенная акция.
Эта концепция, однако, имеет ряд серьезных слабостей, на которые я неоднократно обращал его внимание. Несмотря на это, настоящей научной дискуссии нет. Профессор Мотыка не реагирует на мои аргументы или источниковедческие замечания. Более того, я неоднократно публично подчеркивал, что некоторые факты интерпретируются или подбираются, а то и искажаются (sic!) таким образом, чтобы подкреплять заранее принятую схему — о якобы запланированной и организованной акции против поляков на Волыни в 1943 году.
В итоге имеем ситуацию, которую трудно назвать иначе, как интеллектуальным и коммуникационным импасом (тупиком): одна сторона просто не хочет слушать другую.
Историки охотно занимаются темами, которые могут принести гранты. Развиваются, например, исследования наследия Речи Посполитой. И здесь есть прямой путь к академическому успеху: достаточно представить Речь Посполитую как гармоничный проект, который якобы отвечал интересам всех народов, принимавших в нем участие. Те, кто предлагает более сложную или критическую перспективу, часто оказываются в худшем положении. Между тем эта тема значительно «безопаснее» — она реже вызывает конфликты и острые споры. Подобная ситуация и с другими темами — Хмельниччиной, гайдамаччиной, которые произошли уже достаточно давно.
Возьмем, например, события 1917−1918 годов — то, что можно назвать «гибелью Аркадии», то есть уничтожением прекрасного мира польского землевладения на Правобережной Украине. Кто сегодня об этом говорит? Никто. А ведь речь идет об огромной цивилизационной катастрофе, когда украинские крестьяне под влиянием черносотенной и большевистской пропаганды сравняли с землей цветущие имения, парки, фольварки, сахарные заводы, картинные галереи, архивы, бесценные произведения европейского, польского, а также украинского искусства
Если историк настроен на гранты, стипендии и международные программы, он волей-неволей учитывает ожидания институциональной среды. Польская политика в этом вопросе достаточно ясна. Об этом говорил Даниэль Шелиговский из Института международных дел: «Мы должны создать в Украине пропольское научное лобби, используя стипендии, научные стажировки, поездки
В этом нет ничего плохого, но украинская сторона должна была бы создавать собственные балансирующие механизмы, а не пассивно наблюдать за тем, как многие ученые приспосабливают свои интерпретации исторических событий к таким ожиданиям.
На данный момент украинское государство не имеет однозначной позиции относительно Волыни, Восточной Галичины и так называемого Закерзонья, поскольку манипулирование этой темой не приносит политикам ощутимой выгоды. Поэтому никто не использует «польскую карту» для достижения целей внутренней политики.
К сожалению, в исторических дискуссиях с польскими коллегами это всегда нами ощущалось. Потому что с польской стороны мы видели твердую позицию государства, общественного мнения, общий нарратив исследователей темы. С нашей же стороны — индивидуальные трактовки характера событий, где каждый тянет в свою сторону, как в басне о лебеде, раке и щуке. И это, я считаю, является украинской проблемой — отсутствие четкой, целостной оценки.
Польша часто использует историю как инструмент soft power в отношениях с Украиной. К сожалению, это напоминает синдром «старшего брата». У нас, как я уже говорил, история отношений с поляками не находится в центре избирательной кампании ни одной политической партии. Однако, возможно, что если ситуация на линии Варшава — Киев останется без изменений или (не дай Бог!) ухудшится, появится соблазн воспользоваться этим инструментом. Это может сделать «Свобода», лидеры которой сейчас воюют на фронте, или даже «Слуга народа», чтобы привлечь на свою сторону электорат «Европейской солидарности» Петра Порошенко. Поживем — увидим!
Сейчас у нас тяжелый период. Надо было об определенных вещах думать раньше. Я в свое время предупреждал политиков «Слуги народа», что действующий запрет на поиски и эксгумацию поляков в Украине рано или поздно «взорвется» как бомба замедленного действия. Я говорил об этом еще в 2019 году, но безуспешно. Ну а в 2023 году это произошло — требование эксгумации стало проблемой номер один для польских политиков.
Сейчас я являюсь членом польско-украинской межправительственной комиссии, которая занимается вопросами выдачи разрешений на поиски и эксгумацию останков жертв Второй мировой войны как поляков, так и украинцев. Поэтому я вижу, что если бы их восстановили раньше, то польские кресово-националистические среды имели бы на один аргумент меньше в своих нападках на политику Украины в отношении Польши.
Но не сводим все к мнению только этих сред. Лично я не люблю обобщений вроде «поляки такие или сякие». Они очень разные. Достаточно взглянуть на реакцию на трагедию в Киеве зимой этого года: за короткое время были собраны миллионы злотых на генераторы, 400 генераторов из государственных резервов — это показывает не только то, что Польша остается нашим стратегическим партнером, но и огромную эмпатию поляков к нашей трагедии.
Подытоживая, скажу, что в целом мы, украинцы, до сих пор идем в русле польской исторической политики вместо того, чтобы действовать на опережение. Причина проста. Правящий политический истеблишмент не консультируется с людьми, которые разбираются в Польше, польской ментальности и проблемах, которые могут быть затронуты польской стороной в наших отношениях.